21-11-2015 Автор: Elenablondy

Инга. Мир. Отрывок

 Смешной дом стоял на краю переулка, завершая собой верхнюю часть поселка Осягино, а сама верхняя часть тоже была веселой – две улицы шли одна под другой, так что из домов той, что повыше, можно было увидеть внутренности дворов более низкой. И дом, который уже лет пятнадцать назывался Михайловским, с чем Саныч смирился, махнув рукой, задней стеной упирался в верхнюю часть склона. Прижимался к нему, выращивая прямо из скалы комнаты и кладовки первого этажа, две спальни второго. А со стороны верхней степи сначала была видна только черепичная крыша. Пока не подрос Олег и они с Санычем сотворили третий этаж – залихватский скворечник, еле вмещающий в себя диван, шкаф и пару стеллажей, но зато окруженный тесным балкончиком с деревянными лавками. Теперь, идя из степи, прохожий держался глазами за небольшую сторожку с застекленной почти круговой верандой, а подходя, обнаруживал, что сбоку сторожки вьется узкая тропка, и, если спускаться по ней, то можно последовательно миновать терраску второго этажа, огороженный каменным беленым забором первый, и оказаться в тупичке уже на дне переулка. Задирая голову на трехэтажный дом, и этой самой головой качая – ничего себе, архитектурка!

 

Инга с Олегом вышли в степь через его комнатку, где узкая вторая дверь распахивалась сразу в почти бескрайнюю плоскость, содержащую в себе игрушечное от расстояния старое кладбище и вдалеке – шоссе, уходящее в город. Рыжие от жары травы стояли и лежали тихо, под легким горячим ветром. В небе, выцветшем, как голубое некогда полотно, переливали нехитрую песенку жаворонки. Олег шел, оступаясь с узкой тропинки, размахивал руками и болтал. А Инга искоса взглядывала, иногда спохватываясь и мысленно ругая себя: он только приехал, три дня тому, а ты уже снова принялась за любимое привычное. Вот идет, смешно загребая ногами, ставя носки чуть по-медвежьи. А Сережа так не ходил, у него походка мягкая, чуть скользящая. Ну, ладно, а Петр? У того такие же широкие плечи, да. Но не косолапил. Или просто забыла?

– Ну вот, и теперь вешаются, а я блин, не знаю, куда и деваться. Чего нашли, спрашивается? Хожу, как медведь. Ма-ам?

– Да. Верно, как медведь.

Мальчик засмеялся, запрокидывая к солнцу лицо.

– Я не про то. Ленка мне говорит, ах ты красавчик. Я что, теперь красавчик, да?

– А то я тебе не говорила! Всю жизнь говорила!

Она сбоку нацелилась камерой, и Олег послушно скорчил страшную рожу, не переставая говорить:

– Ну, ты же мать. Перемать. Я думал, ты просто из материнской любви. А на фотках, глянь на фотках, я же квазимодо просто!

– Фотки – другое. Ты смуглый, яркий, и лицо у тебя такое, не мелкое. Чуть перекосишься, и готово – на фотке кошмар и ужас.

– Вот уж мерси.

– Угу, – Инга ушла с тропы, аккуратно обходя мощные заросли чертополоха и присела на корточки рядом с куртинками ковыля.

– Режим диафрагмы поставь, – подсказал Олег, топчась за ее склоненной спиной, – будет ярче, классно выйдет. Так что насчет кошмара и ужаса?

Ковыль тянул под невидимым ветром длинные нити, бархатные от коротких шелковинок, серебрил знойный воздух. Был прекрасен. И где-то рядом, Инга повела носом, оглядываясь, подсыхал узкими листиками чабрец. Такой запах…

Встала, отряхивая шорты.

– А в жизни ты очаровашка, Олега. И всегда был. В школе девчонки за тобой бегали. Теперь у тебя просто комплексов меньше. И так держать. Ты что там, никого не нашел себе еще?

Мальчик пожал широкими плечами и сунул руки в карманы длинных шортов.

– Я там хохол, мам. Типа, охотник за пропиской. Понаехавший. Ты чего так глядишь?

– Я? Нет, ничего. А твоя, наверное, еще не пробегала, Олега. Может и хорошо. Гуляй пока, меломан-сисадмин-фотограф-диджей.

Она отвернулась и засмеялась слегка смущенно. Парень сто раз уже ее ловил, на этих испытующих взглядах. И ведь не спрашивает толком ничего, Вивина школа. Да и знает, если мать не захочет сказать, просто промолчит.

– А ты?

Они шли мимо маленького кладбища, на беленых оградках сидели толстые вороны, глянцевые и нахальные. Следили бусинками глаз, но как только Инга поднимала камеру, снимались, топырили крылья перьями, как черными пальцами, и перелетали за тонкие стволики деревьев.

– В смысле? Что я?

– Так и будешь одна куковать? – поддавая ногой клубок ржавой проволоки с пластмассовым цветком, Олег засмеялся, – у меня пацаны на работе фотки твои увидели, а чо, сестра да, а познакомь!

– Вот и познакомил бы. Предамся разврату с малолетками.

– Мам! Фу!

Он протянул длинную руку, Инга отдала камеру. И Олег, пятясь, щелкнул несколько раз, как она идет, мягко ставя сандалии на примятую золотую солому тропинки. Улыбнулась в камеру.

– Завтра приезжает Виола, ну, ты помнишь.

– Угу, еще бы. Натахина мамаха. Уй-ой, мы та-акие ста-аличные штучке! Хорошо, я сматываюсь в Щелкино, на Казантип.

– Ладно. Хотя остался бы. Так вот. Мне Виолка сто лет назад сказала, как ты жить будешь с мужиками-то, они же от правды, как мухи дохнут. Ну вот. Оказалось, так и есть.

Камера снова ткнулась в ее руку. И принимая ее, Инга сжала на пупырчатых выступах горячие пальцы, слушая сына.

– А отец? Мой отец. Он тоже, не смог с тобой? Чего молчишь?

– Олега. Ну чего ты? У меня день рождения, праздник, е-мое. А тебе надо испортить? Настроение мне испортить?

Ждала, что сын, как обычно, выставит перед собой ладони, скажет примирительно, ладно, проехали. Но тот молчал, глядя перед собой. И уже идя на попятный, Инга жалобно спросила:

– Тебе что, плохо с нами? Ну да, бабы, Вива, я, да еще Зоинька наша. Но зато Саныч! Ты с ним сколько рыбы повыловил. И вырос отличным же мужиком.

– Ну, я ж имею право знать. Хоть что-то! А ты мне все время, потом, Олега, потом. Когда потом-то?

– Не ругайся. Я тебя люблю.

– Я тоже!

Шли дальше молча, похожие, как брат и сестра, Инга ниже на полголовы. Олег шагал широко, и она, устав, тронула его локоть, придерживая.

– Жарко, – сказал он, – купаться идем?

– Да. По тропе за крепостью спустимся.

Мальчик кивнул. И дальше шли молча, мелькая икрами над вениками сизой полыни. Инга замедлила шаги, пристраиваясь в затылок. Мальчик повел плечами, показывая – знаю, снова глядишь. И ничего не сказал, замурлыкал какую-то песенку.

Инга шла, снова пытаясь хоть что-то увидеть в нем такое, что, наконец, позволит сказать, не солгав, об отце. Но все в нем или уводило ее к рассказам Вивы, – к той фотографии, где стояла она с Олегом. Или замыкалось на ней самой, быстрой смуглой женщине, темной девочке Инга, только в мальчиковом варианте.

«Да хоть бы глаза у одного из них были другого цвета. А то – серые, у обоих…»

Он был прекрасен, ее двадцатилетний сын. Вырос в любви, и это сделало его свободным, быстрым и ловким. Внимательным к своим женщинам. И девочки таяли от того, что мимоходом слету угадывал любые желания, знал, чего им – девочкам, надо. Как ему сказать, что отцов может быть два? Нет, к такому признанию Инга была не готова.

Обрыв за крепостью был не слишком высок, но под ним вода качалась, вскидываясь на мокрую отвесную стену. Прыгала и отваливалась, срываясь. Тропа ныряла в пролом среди неровных скал. Олег ступил вниз, вытягивая шею. Махнул матери рукой.

– Пошли! Покажу, где с пацанами прыгали! Там камни внизу, в воде.

Инга встала на краю обрыва, заглядывая в воду. Тут намного ниже, чем на скалах в Оленевке. Но все равно, высоко. И мрачно. Солнце чуть сдвинулось в сторону степи, и обрыв кинул темную тень на глубокую воду.

– Давай, мам! Слезем на камень, там солнце. А под ним та-акой песочек на глубине!

Он хватался за края камней, спускаясь по крутизне. Оглядывался, протягивая ей руку.

– А сверху ты прыгал? – шум воды заглушал слова.

– С обрыва? Не. Страшно, мам. Я чето боюсь, оттуда.

Его рубашка уже белела в самом низу. И Инга тоже стала спускаться, оглушенная прыгающим шумом. Боится… А Сережка не боялся.

Спрыгнула с тропы на узенький каменный карниз. Прижалась к стенке, чтоб вода не замочила сандалии. Олег улыбнулся, блестя серыми глазами.

– Но знаешь, если б на спор. Я прыгнул бы. На что спорим?

– Ну, тебя! Не надо!

Он подал ей руку, вместе перелезли на горбатую спину большого валуна, с него – на другой, что круглился дальше, вылезая на жаркое солнце. И там, в блеске воды, яркого света и в непрерывном разговоре волн, Олег стащил шорты, кидая их на рубашку. Затанцевал босыми ногами по теплому шершавому камню.

– А-а-а-а, какой кайф! Ща прыгну! Мам, ты что, ласточкой так и не умеешь? Научить?

Смуглое тело с покрасневшей от южного солнца спиной и такими же локтями, рыбой плавно ушло в прозрачную глубину. Инга разделась и села на сброшенные вещи, обнимая колени. Оглянулась на пристроенную в нише обрыва сумку с фотоаппаратом. И покачала головой, когда мальчик, фыркая и голося от восторга, вынырнул под ее ногами.

– Не. Я сама научусь. Потом.

 

  А вечером был ужин на терраске и долгие разговоры. Инга, уже сонная, смотрела, как Вива смеется Олеговой болтовне, и глаза у нее блестящие, совсем молодые.

Доев свой кусок домашнего торта, встала, обойдя стол, чмокнула сына в макушку.

– Сидите. Я фотки разберу, да, может, какие повешу на сайт.

 

В маленькой спальне открыла ноутбук. Медленно устраиваясь, сунула в гнездо штекер. Вот он, ковыль, с его ветреными летящими прядями. Мощные чертополохи с колючими рыбами-листьями. Улыбка Олега, его широкие плечи, смуглая грудь в распахнутой рубашке. И она, идет, неловко взмахивая рукой, сгибая коричневое колено.

Ерзая на табурете, отобрала десяток снимков. Решила, обработаю утром, ладно, успеется. Олега в обед уезжает на свой Казантип, вечером нужно встретить Виолку с Ташкой. А сейчас…

X

Регистрация

Email

Логин

Имя

Пароль

Повтор пароля