Ваш город:
07:11:2010 Автор: paris

Парадокс параллельных прямых. Книга третья. Часть первая. 23-24

-  23  -

 

 

     Ледяная вода как ножом полоснула по лицу, затем раскаленным свинцом потекла за шиворот и под брюки. Намокшая куртка облепила тело и камнем потащила вниз. Жан вынырнул, глотнул воздуха и опять ушел под воду.

      «Хорошо, не забыл расстегнуться».

     Он оторвал от себя набухшую ткань, отпихнул рукой в сторону и быстро поплыл к берегу, чувствуя, как ледяной холод сменяется странным оцепенением. Вынырнул, только когда  тонко зазвенело в ушах.

      Где-то сзади слышались пронзительные вопли, почти полностью заглушавшие глухое беспорядочное шлепанье весел.

     «Дал же бог глотку…»

     Перед глазами замаячили осклизлые сваи пристани. Тогда Доре осторожно опустил ноги, коснулся вязкого илистого дна и, прячась за сваями, незаметно подобрался к берегу. Вопли стихли, теперь слышались только шлепки весел по воде.

     «Ну же! – скорчившись между сваями, Жан не удержался и громко лязгнул зубами, - вытаскивайте же его скорее!»

     Шлепки прекратились, послышалась возня, громкие голоса, затем на фоне светлых стен появилась шевелящаяся бесформенная масса.

     «Уезжайте! – ледяная одежда всё туже стягивала тело, - уезжайте же!» – стынущие пальцы сорвались со сваи и с громким шлепком погрузились в воду. Жан сжался и затаил дыхание.

      Голоса стали громче, заскрипело дерево, в стылом воздухе громко застучали о камни подковы.

     «Неужели!…» - ещё боясь верить, он проводил взглядом размытое пятно удалявшейся кареты, после чего негнущимися пальцами вцепился в покрытые подмороженной слизью сваи и потащил себя из воды. Выполз на скользкий причал, сжался, задохнувшись от скрутившего тело жестокого холода, потом  выпрямился и, не давая себе окончательно замерзнуть, бросился бежать по скользким ступеням к верхней набережной, за которой смутно темнела громада собора.

     «Второй раз, - с шумом хватая ртом ледяной воздух, Доре замедлил ход и нырнул в узкий проход между домишками, - как последний дурак лезу зимой в Сену».

     Шальной порыв ветра, залетевший в узкую щель между домами, больно ожег щеки.

     «Тогда хоть только по колено, а теперь…»

      Споткнувшись о сваленные у стены обледеневшие отбросы, он пролетел вперед и, врезавшись плечом в угол дома, грубо выругался.

     Вдоль стены добрался до двери, нащупал толстую железную скобу и рванул дверь на себя.

     Дерево глухо загудело.

     Жан рванул ещё раз. От мысли, что дверь может оказаться закрытой, сразу бросило в пот. Тогда, уже не владея собой, он  вцепился в дверь обеими руками и рванул так, что разбухшее от воды, а затем промерзшее дерево не выдержало.

   Дверь с хрустом распахнулась и сшибла его с ног.

    «Слава богу!» - поднимаясь с земли, подумал Доре.

    Пахнувший из глубины подвала стылый, затхлый воздух закружил голову похлеще шампанского. Жан  шагнул внутрь, держась руками за стены, спустился к подножию лестницы и остановился, шаря ладонью по стене:

-          Есть!

     Вдоль стены, освещая спуск, загорелась уходящая вдаль толстая пунктирная линия

      «Три минуты… у меня только три минуты».

 

     Коридор. Поворот. Ещё поворот. Спуск по крутым высоким ступеням и опять поворот. Впереди  возник тонкий абрис полукруглой зеленоватой арки. Жан машинально вдохнул воздух и, не замедляя хода, нырнул внутрь, опять, как сквозь воздух, пройдя сквозь ноздреватую каменную стену.

 

      Внутри было тепло и светло.

      Главное – тепло.

     Только оказавшись здесь, Жан понял, насколько он промерз! В отогревающиеся пальцы рук словно впились миллионы тонких иголочек, неприятно заныли распухшие губы, с мокрых волос за воротник потекла тонкая струйка, неожиданно вызвавшая такую дрожь, что громко и безудержно застучали зубы.

     Сначала он попытался расстегнуть рубашку. Потом, сообразив, что почти не владеет руками, просто подсунул под воротник ладонь и рванул. По полу звонко застучали пуговицы. Вслед за ними глухо стукнули сброшенные с ног ботинки. Оставшись налегке, Доре поспешно разделся, отшвырнул ногой мокрое тряпье в сторону и нырнул в кресло, уже привычным жестом опуская левую руку на  подлокотник: «Первым делом…»

     В рекордный срок из стены выскочил поднос с графином и стаканом.

      «Забыл!… Ладно, без закуски тоже можно, – он щедро плеснул из графина в стакан, выпил и, вытаращив глаза, ошалело уставился в темное зеркало дисплея, - однако!»

     Водка огненным шаром пролетела сквозь гортань и раскаленным ядром шибанула в желудок, откуда миллионами горячих ручейков разбежалась по всему телу. Сразу стало тепло и весело.

     «Если когда-нибудь я смогу так сыграть на сцене, то… - заметив своё отражение на экране дисплея, Доре машинально убрал со лба волосы и провел пальцем по щеке, - хорош! Вылитый раскаявшийся грешник, замученный угрызениями совести, - он сжал пальцами подбородок и, повернув голову сначала в одну, а затем  в другую сторону, внимательно изучил своё лицо, после чего озорно подмигнул себе в экран, - ещё бы Люсс  мне не поверил, если даже я сам себе поверил, - отпустил подбородок и удовлетворенно откинулся на спинку кресла, -  Ну, мерзавец, могу же… могу!»

     Опять потянулся за графином, не глядя, плеснул в стакан. 

     «Стоп! – рука замерла в воздухе, - ещё одна порция меня, пожалуй, свалит, - рука вернулась на подлокотник, - опять спать в кресле, слуга покорный!»

      Повинуясь команде, из стены вынырнула покрытая простыней кушетка, застеленная сверху ярко-розовым пушистым одеялом, поверх которого, кокетливо подбоченясь, углом уселась большая цветастая подушка.

     «Ну и разброд у меня в голове, - невольно поморщившись от такого буйства красок, Доре потянулся к брошенному в ногах кровати черно-рыжему полосатому купальному халату, - такое только спьяну привидится… Эй, - спохватившись, сжал ладонью выпуклость подлокотника, - а душ?»

     В стене открылась узкая и длинная, выше его роста, абсолютно пустая и гладкая ниша.

     «Ладно, надеюсь, вода будет подходящей?» – подумал Доре, лениво поднимаясь с кресла.

 

   Никогда, ни при каких обстоятельствах рыбак не сможет равнодушно пройти мимо реки, женщина мимо парфюмерного прилавка, а актер, не важно, какого он пола или возраста, мимо зеркала.

 

     Поймав своё отражение, мужчина окинул себя скользящим рассеянным взглядом, потом напрягся, скосил глаза вбок и осторожно провел пальцами левой руки по ребрам.

     Гладко!

     Он растянул обеими руками кожу и, не доверяя отражению, внимательно осмотрел левый бок, на гладкой загорелой коже которого не сохранилось никаких следов длинного уродливого шрама, возможно, ещё вчера перечеркивающего ребра.

     «Нет, не вчера… Он исчез в момент переброса, когда капсула исправляла происшедшие изменения… А я даже и не заметил!…  Отлично! Может быть?… – пальцы скользнули к груди и разочарованно остановились на белесом следе от пулевого ранения, - увы, не всё коту масленица! Что поделаешь,  когда я впервые попал в капсулу, след от пули у меня уже был. Так что теперь он – неотделимая часть меня. Даже если я сделаю пластическую операцию и его уничтожу, то капсула всё равно восстановит. Как выбитый зуб или постаревшую кожу.  Значит, я могу избавиться от всего, кроме этого, - перед глазами всплыли бесконечные крыши и светлый беретик, плотно натянутый на голову идущей впереди Этьены… - нет… не от всего… потом, - решительно махнул головой, отбрасывая непрошеное видение прочь Доре, - сначала душ и постель». 

 

 

 

- 24 -

 

 

 

     После непривычного, но очень приятного душа: «Который-то и душем не назовешь, так, подогретое облако», - сон навалился сразу, даже не дав голове окончательно утонуть в цветастом омуте подушки.

     Сначала он просто спал, потом спал, уже чувствуя, что спит, и, наслаждаясь этим ощущением. Потом пряно повеяло раскаленным асфальтом и цветущей сиренью, чья-то рука коснулась лица и невесомо погладила по щеке.

     «Ты», – понимая, что спит, Жан уже знал, что рядом она, та самая, из ночных грез, лицо которой он, проснувшись, столько раз безуспешно пытался вспомнить.

      «Я проснусь, и ты опять исчезнешь», – зная, что ведет себя как капризный ребенок, Жан плотнее зажмурился и зарылся лицом в подушку.

     Рука легонько погладила волосы и вдруг больно сжала прядь. Жан охнул и широко открыл глаза, уткнувшись взглядом в маленький упрямый подбородок:

-          Ты?!

      Узнавание настолько ошеломило, что, мгновенно проснувшись, мужчина торчмя сел на кушетке.

     «Ты?» - кинолента памяти безудержно закрутилась назад, разматывая перед глазами панораму: сизый туман, косо освещенная веранда и женское лицо, словно плывущее в фиолетовых тенях.

 

     Тогда всё складывалось неудачно.

     Сначала долго возились с распределением ролей. В результате ему достался крохотный проходной эпизод, выгодно оттеняющий удаль главного героя.

     Потом, разругалавшись с режиссером, ушла из театра героиня. Пока искали замену, утрясали финансовые вопросы и вводили капризно надувавшую губки приму в уже поставленные сцены, которые теперь пришлось не просто подгонять под неё, а в буквальном смысле слова перекраивать заново, ему предложили неплохой эпизод в кино.

     Но, когда пришло время натурных съемок, повредил колено главный герой, после чего роль передали дублеру, а ему, исполнителю скромной роли безымянного бандита, которого в течение двух коротеньких минут гоняют по сцене, после чего вышвыривают в окно,  предложили занять место дублера.

     Возможность выезда на натурные съемки повисла в воздухе.

     Плевать!

    Жан вцепился в эту роль со всей своей энергией, помноженной на смесь надежды и отчаяния, понимая, что вот он, кончик хвоста пресловутой птицы удачи, случайно попавший ему в руки. Теоретически подразумевалось, что однажды он,  действительно, сыграет свою роль перед зрителями, пусть не на премьере, и не на третьем или пятом спектаклях, но хоть на сотом (если допустить, что спектакль сможет столько продержаться), а практически…

      Началось время бесконечной нервотрепки, требующее его постоянного присутствия в театре.

     С самого утра, придя раньше всех на репетицию, он влезал в высокие сапоги,  и шел разминаться, в гулкой тишине полутемной сцены отрабатывая поставленные для его персонажа трюки, а заодно и все остальные, придуманные лично им и пренебрежительно отвергнутые его более осторожным коллегой.

      «Если бы этот индюк не был таким трусом!» - представляя, как можно было  бы усилить пока довольно бледную роль, он обрушивал на воображаемого противника целые водопады ударов.

     Так проходил самый упоительный час, после которого…

     После которого собирались остальные актеры, и начиналась репетиция, бесконечные часы которой он вынужден был либо просиживать в зале, либо, подпрыгивая от возбуждения, простаивать за кулисами, ожидая своего вызова на сцену.

     Которого, в конечном итоге, так и не происходило.

     По окончании репетиции, побелевший от бешенства, он выскакивал из зала, мчался в буфет за бутербродами, наскоро ел, и возвращался помогать выставлять на сцене декорации вечернего спектакля, в котором,  в середине второго действия участвовал в длинной и сложно выстроенной массовой сцене.

   Съемки пошли побоку, и сознание, что, может быть, именно эта несыгранная кинороль могла бы стать для него поворотной, заставляло ещё больше выкладываться на одиноких репетициях и находить в себе силы выносить равнодушное пренебрежение труппы.

   А потом американский антрепренер сманил и дублера…

   Роль автоматически перешла к нему.

    «Да и то, голову даю на отсечение, что режиссер просто заткнул мною дыру, чтобы актеры не разбежались, пока он будет искать замену».

      Жан и сейчас невольно поежился, вспомнив тот взгляд, которым, как холодной водой, на первой репетиции окатила его партнерша.

   Сроки премьеры опять передвинулись, роль камнем свалилась на плечи.

     «Не дай бог!…. Врагу не пожелаешь таких экстренных вводов…»

     Первая репетиция, на которой он вывалил на головы партнеров всё им накопленное, закончилась жуткой истерикой партнерши и таким…

     «Даже представить себе не мог, что режиссер способен так орать! До сих пор не знаю, почему он меня тогда не выгнал».

       Но ведь не выгнал же! Больше того, после короткого перерыва, необходимого для приведения в чувство партнерши, чуть не пинками погнал всех на сцену.

     И пошло!

    Опять перекроили весь спектакль, разорвали монологи, щедро переслоив их самыми разнообразными трюками, перестроили декорации, добавив несколько лестниц, на которых можно было драться,  и окон, из которых можно было прыгать.

     У спектакля словно выросли крылья!

     Партнерша, вложив в первую истерику весь свой актерский темперамент, стряхнула с себя ленивую меланхолию и, заразившись его энтузиазмом, показала настоящий класс. Да что там, партнерша, его бешеная энергия наэлектризовала всех, начиная с осветителя в люльке под потолком и заканчивая мышами в подвале.

   А за четыре дня до премьеры он вывихнул лодыжку, до отвращения глупо поскользнувшись в полутемном коридоре на окурке.

      Всё, фенита ля комедиа!

   Пока врач сокрушенно прощупывал мучительно болевший голеностоп, партнерша опять упала в обморок, после чего, выведенная из него подсунутой под нос склянкой с нашатырем, вылила на его голову поток таких эпитетов, которым позавидовал бы и портовый грузчик. Выговорившись, она нахлобучила на голову черную шляпку с вуалеткой и пулей вылетела из театра.

     (Да и что ей оставалось делать, если дублера нет, а партнер, единственный и неповторимый,  выбыл из строя как минимум на неделю? Да и потом с такой ногой в ближайший месяц едва ли рискнет прыгнуть даже с табуретки.)

    Спектакль опять летел в тартарары.

     Не дай бог ещё когда-нибудь увидеть такие глаза партнеров, оказаться пусть невольным, но виновником срыва премьеры!

 

      За месяц, даже за две недели до премьеры – это перенос, но за четыре дня – срыв, со всеми вытекающими последствиями. Уже запущена реклама, проданы билеты, готовы костюмы, декорации и актеры, готово всё и вдруг такой сбой…

 

-          Ты не сможешь вытянуть спектакль, - выслушав как приговор диагноз, режиссер устало опустил плечи.

-          Я смогу, - неловко согнувшись на стуле, Жан поднял на него молящие, выцветшие от боли и  отчаяния, глаза, - если только убрать прыжок во втором акте и …

-          Придется убирать всё, - голос мастера шелестит как сухие листья на ветру, - только надо ли это?

-          Я смогу, - оказаться сейчас, в самом начале актерской карьеры, будучи только трюкачом из массовки, виновным в срыве премьеры, для него было равносильно самоубийству, - впереди ещё четыре дня, - вывих, да хоть перелом, хоть десять переломов, но от такого клейма он полжизни не отмоется, -  нога пройдет, на мне всё заживает как на собаке.

-          Три. А тебе лежать не меньше недели.

-          Нет! – Жан встал и с заледеневшим, неподвижным лицом, почти не хромая, прошелся по комнате, - я смогу.

-          Хорошо, - в голосе режиссера нет ни радости, ни надежды, только бесконечная усталость, - я посмотрю, что можно сделать. Сегодня ты свободен.  Завтра попробуем почистить первый акт…

 

    К вечеру нога так распухла, что, если бы не его полная беспомощность и отсутствие дома спиртного, то он бы вдрызг напился. Но спиртного не было, просить маму сходить за ним язык не повернулся.

 

      «А хоть бы и повернулся, толку-то…» 

 

     Всю ночь он без сна промаялся на своей узкой, ещё детской раздвижной кровати. Не давала расслабиться дергающая горячая боль в ноге, но ещё быстрее гнало сон прочь отчаяние, охватившее его при мысли об очередном переносе премьеры, о снятии с роли, о…

 

     Даже сейчас тошно вспомнить!

 

   Так прошла ночь.

    Утром он  туго затянул повязку, кое-как впихнул ногу в сапог и поковылял на репетицию. Хотел, как обычно прийти раньше всех, но, дойдя до актерского фойе, наткнулся на весь состав, молча сгрудившийся в крохотном коридорчике между дверями гримерных. Сохраняя на лице замороженную полуулыбку, он прошел сквозь строй вопрошающих глаз, забрал из стойки шпагу, и потащился на пустую сцену.

      Туда, где между холщовых, раскрашенных стен нервно вышагивал хрупкий черноволосый мужчина в темно-сером, элегантном костюме.

 

-          Начали.

 

   Вот это и называется «калечить спектакль».

     Начиная с первой сцены,  прошли весь первый акт, выбрасывая почти все трюки, сращивая диалоги,  и чуть ли не наново переделывая мизансцены.

     Выть хотелось, видя, как выбрасываются лучшие куски, но деваться-то некуда!

    Стараясь не встречаться с партнерами глазами, Доре честно где прохромал, где пропрыгал свою роль, в каждую свободную минуту стараясь плюхнуться на один из многочисленных стульев, незаметно окруживших сцену. 

   Но к вечеру нога всё равно так распухла, что, чтобы дома снять сапог, пришлось подпарывать голенище.

     Ночь Жан промаялся с компрессами, утром мама молча прямо на ноге зашила проклятый сапог, спустилась на улицу и поймала для него такси.

     И опять вопрошающие глаза актеров. Теперь с решимостью отчаяния калечили второй и третий акты. Актерские лица заострились, глаза неотступно следили за ним, подлавливая каждое неуклюжее движение.

 

     «Если не срыв, то провал».

 

    Вечером, опять распоротое голенище и  компрессы.

   На третий день прогоняли весь спектакль набело, и, выслушивая последние предпремьерные наставления, каждый мысленно взмолился: «Дай-то бог, чтобы хоть как-нибудь проползти завтрашний спектакль. Хоть как-нибудь!»

   Весь следующий день он просидел с ногой, аккуратно уложенной в кресло на подушку.

     А к моменту выхода из дома опухоль спала.

     Срок подошел, бог помог, или ещё что, но ведь спала же!

     Перед спектаклем  всё равно, на всякий случай, затянул лодыжку покрепче, обулся в целые сапоги, встал и осторожно притопнул ногой. Порядок!

 

-          Играем, как раньше.

-          Да ты же!…

-          Играем.

 

     Потом три часа спектакля.

     Три часа тяжелой физической работы, вымотавшей все силы, сделавшей его пустым и звенящим, словно бокал, в стенки которого упругой струей бьет пузырящееся шампанское.

 

   «Хорошо… хорошо… отлично!»

 

    Спектакль пошел, покатился, обрушился в зал, докатился до последних рядов и, отразившись от стен, звенящей радостью хлынул обратно на сцену, закружив в водовороте оваций вымотанных, блаженно улыбающихся актеров. Тот же водоворот протащил их, счастливо орущих всякую чушь, целующихся друг с другом, с режиссером, с репортерами, поклонниками, осветителями, гримерами, сторожами и билетерами через гримерные. Сорвал с плеч одни одежды и наскоро  обрядил в другие, после чего выплеснул  из опустевшего театра,  и, пьяно кружа по городу, выбросил на затянутые вишневой кожей  рифы барной стойки, на хромированной поверхности которой, выстроились стройные шеренги высоких тонкостенных стаканов, окруженные батареями разнокалиберных бокалов, фужеров, рюмок и рюмочек..  А за глянцево-черной лоснящейся, действительно пиратской физиономией бармена, уходили к потолку армады разноцветных бутылок.

     Этот прием устраивала миллионерша-американка. Старая стерва, как во вторую кожу, затянутая в резиновый корсет, отчего выжатые за его пределы формы тела приобрели явное сходство с затянутым в сиреневое мини мячом для хайтбола.

    

     В этом сезоне, заново отстроив старый особняк в Сен-Жермене, она решила увлечься театром. И, хотя иногда ещё путала софиты с сульфатами, уже успела собрать вместо энтузиастов-химиков, которые наводняли  её дом прежде, недурную коллекцию около театральной шушеры, на которую, как мухи на мед, слетелись настоящие актеры. Здесь всегда было шумно, пьяно и весело. В непринужденной, тщательно контролируемой хозяйкой обстановке, актеры и режиссеры сводились с репортерами и критиками. Здесь делались самые сенсационные фотографии и писались самые сенсационные репортажи. Здесь разбивались репутации и склеивались  биографии. Словом, на короткий срок театральный мир Парижа закрутился вокруг толстой коротконогой женщины, восседавшей перед барной стойкой Сен-Жермена.

 

      В настоящий момент она сидела на высоком табурете перед баром и с беззастенчивой откровенностью обшаривала взглядом  фигуры толпящихся вокруг неё мужчин.

 

     Напротив стойки истерично завывал джаз, на пятачке перед которым судорожно вихлялся с десяток пар. Шум, гам, звон стаканов, пьяные взвизги.

     Первый послепремьерный ажиотаж уже прошел. Теперь, когда разговор со спектакля плавно перетек на общие темы, тесно спаянная вначале, громко галдящая труппа постепенно сникла, разошлась по комнатам, растворилась в море наэлектризованных ими поклонников. Кто блаженно осел у барной стойки, кто танцевал, кто ещё пытался что-то рассказывать.

 

     Окруженный восторженно гудящей кучкой женщин, Жан автоматически улыбался и, как флюгер,  поворачивал голову в разные стороны: «Черт бы побрал этих кошек…» 

     От сутолоки, выпитого за вечер, дыма и усталости начала кружиться голова, а вместе с ней и вся забитая народом зала.

     «Сесть бы… – новые, купленные специально для этого дня ботинки безбожно намяли больную ногу, -  здесь сядешь!…»

     Невольно метнув тоскующий взгляд в сторону табуретов,  он наткнулся на оголодалый взгляд хозяйки, следящей за ним с упорством настоящего каманча.

     Уткнувшись в его лоб глазами, женщина решительно поджала губы, и стала сползать со стула.

     «Этого ещё не доставало!… - срываясь с места, растерянно зашарил глазами по зале Доре, - старая выдра! Только тебя мне и не хватало!»

     Он подхватил первую попавшуюся полупьяную девчонку и поспешно нырнул в гущу танцующих.

 

     «Я не монах, но и в альфонсы не собираюсь…»

 

      В первый момент девчонка рассерженно дернулась, но, разглядев, кто её тащит, блаженно выдохнула и сникла, томно прижавшись грудью к его рубашке. Уходя от преследования, Жан почти пронес её через зал и опустил на пол между джазом и открытой дверью. Теперь, в случае необходимости он в любой момент мог выплыть с ней в соседнюю комнату.

     Занятый собой, Жан не сразу понял, что женщина откровенно прильнула в нему грудью. Довольно крупной и высокой, упруго перекатывающейся под щелком платья. Почти не рассуждая, он ещё крепче прижал её к себе и властно заглянул в глаза.

     Под его взглядом она сжалась и одновременно с этим вытянулась, оказалась настолько близко, что в глубине её зрачков заплясало его крохотное отражение.

     Два отражения.

     Два крохотных человечка, утонувших в шоколадном море.

 

     Сколько раз он уже тонул, опрокидывался в глубину женских глаз, с самого дна которых ему навстречу  поднималась щекочущая теплая струйка, быстро перерастающая в горячую волну, сквозь сверкающую влагу которой довольно заурядное женское лицо вдруг виделось неповторимо прекрасным и непреодолимо соблазнительным.

 

     Теперь уже она, встав на цыпочки и дотянувшись до его плеч, увидела двух крохотных переливчато-зеленых женщин, затерянных в густо-синем васильковом море. Несколько секунд женщины внимательно следили за ней, затем смешались и вместе с ней провалились и омут поцелуя.

     Несколько секунд они так и стояли.  До тех пор, пока Жан не поднял голову и новым, обострившимся взглядом не оглядел зал, видимую в дверь часть соседней комнаты и выбеленную лунным светом веранду, опоясывающую дом.

     На веранде кто-то стоял.

     Жан скользнул глазами дальше, прошелся по полускрытым в нишах балкона креслам, задержался на цепи, с которой свешивался завернутый в алый щелк фонарь и… вернулся обратно к фигуре, неподвижно замершей напротив окна.

 

     Женщина стояла спиной к перилам, рядом с деревянной опорой, поддерживающей плоскую крышу веранды. Стояла настолько неподвижно, что её фигура словно растворялась в сиреневом воздухе, отделенная от сутолоки зала чем-то большим, чем просто призрачная грань окна. Заключенная в него, как изящный эскиз в тяжелую багетовую раму.

     Падая сверху и сбоку, свет фонаря мягко серебрил гладко причесанные светлые волосы. Прячась в переливах светотени, лицо оставалось почти неразличимым, но глаза…

 

     Жан изумленно прищурился.

      Огромные, приподнятые к вискам, с ярко-голубыми, мягко светящимися зрачками, ее глаза, не отрываясь, смотрели на него.

 

   На актера, особенно, если он молод и не урод, всегда смотрят чьи-то глаза, чаще женские, чем мужские. Чаще с интересом, чем равнодушно, чаще…

     Короче говоря, к глазам он привык. Привык читать в них откровенное поощрение и…

     Да чего там, разве только читать…

 

    Мужчина споткнулся, ещё крепче сжал плечи партнерши и замер, пытаясь перехватить взгляд этой незнакомой ему женщины.

     Висящая на нем девица недовольно открыла глаза, оглянулась и опытным взглядом окинула веранду, после чего выпрямилась и попыталась незаметно развернуть Жана спиной к окну. Подчиняясь нажиму, мужчина начал поворачиваться, но, когда смотреть стало совсем неудобно, просто нетерпеливо стряхнул с себя её руки и решительно направился к окну, не заметив, как в глазах стоящей на веранде женщины панически плеснулись звезды.

     Кто-то опять преградил ему дорогу. Где-то на уровне плеча мелькнули фиолетовые кудри, потом мимо окна в танце проплыла какая-то парочка. Жан рванулся вперед и изумленно замер, уткнувшись ладонями в прозрачное стекло, за которым поскрипывал висящий на кронштейне резной фонарь, освещающий густую листву старых лип, перила балкона и цветные кафельные плитки пола.

 

     Никого!

 

     Жан метнулся в сторону, распахнул дверь и выскочил на  опустевший, залитый лунным светом, балкон.

 

   «Одиннадцать лет… с тех пор прошло долгих одиннадцать лет, - его пальцы машинально скрутили покрывало, -  значит, это была ты…»

   Доре стремительно пересел к пульту и сжал уплотнение подлокотника.

 

     «Идет поиск…скорректируйте  запрос… уточните параметры объекта… уточните временные и пространственные характеристики… вопрос некорректен, прошу вас…»

 

     «Нет, - понял Доре, - так я ничего не добьюсь. Сначала надо успокоиться. Однажды я уже смог. Значит, смогу ещё раз».

 

«… запрос принят… начинаю поиск объекта… уточните…»

 

     Правая рука нетерпеливо выстучала дробь на сиденье.

 

     «….. веду поиск…доступ к информации запрещен».

 

   - Тоже мне, секрет полишинеля, -  убирая ладонь с подлокотника, насмешливо фыркнул Доре.

 

 

 

X

Регистрация

Email

Логин

Имя

Пароль

Повтор пароля