Ваш город:
22-03-2018
Автор: Елена Блонди

Елена Блонди. Дискотека 11

 

Глава 9

 

  Семки стирала джинсы. И не то, что они были грязные, но постиранные, становились меньше размером и красиво облегали Викочкину небольшую задницу. Хватало как раз на один дискотечный выход, потом штаны растягивались снова, и к следующей субботе Викочка опять бухала джинсы в тазик с горячей водой, а потом вешала их на балконе.

  Повесила и сейчас, утыкав по поясу цветными прищепками, перегнулась через железный холодный поручень, разглядывая двор.

  Из-за угла вывернулись две лохматые головы. Оля шла быстро и под русой башкой видна была мерно отмахивающая рука. А Ленка Малая как всегда не шла, а будто плыла, тоже быстро, но как-то мягко, вроде что-то там сама себе танцевала.

  Викочка обрадованно прижалась животом, собираясь окликнуть подружек.

  - Вика, - сказала в балконную дверь мама, она стояла посреди комнаты, протирая кухонным полотенцем тарелку, - ты простудишься, немедленно в комнату.

  - Что я маленькая, что ли, - возмутилась Семки, неохотно отдираясь от перил.

  - Значит, папа простудится, - нашлась мама, глянув на отца, который уснул перед телевизором, накрыв газетой клетчатую рубашку без пуговицы на животе.

  Викочка вздохнула и вошла, прикрывая двери. Татьяна Феоновна поманила ее за собой и пошла впереди узким коридорчиком. В кухне села на табурет, кладя на стол полотенце.

  - Виктория. Закрой двери. Мне нужно тебе сказать.

  Викочка закрыла и эту дверь, телевизор примолк, еле слышно курлыкая.

  - Ты... и эти твои... девки!

  - Ма!

  - Что ма? - сиплым шепотом удивилась Татьяна Феоновна, вздергивая бледное лицо, сплошь покрытое рыжими пятнами веснушек.

  Семки исподлобья глядела, не убирая гладких волос, упавших на один глаз. У нее на бледном треугольном личике тоже были веснушки, россыпью - маленькие и аккуратные, будто хорошая пшенка. Когда Викочка глядела на мать, то вспоминала Олю, ее старших сестер, сильно на нее похожих, но уже расплывшихся и с каждым годом те становились больше похожи на мать, большую и рыхлую, с маленькой головой. И Викочка с ужасом думала, вот я постарею, и у меня тоже будет, не морда, а такой блин, весь в рыжих пятнах. Тогда она ненавидела мать и маленького кривоногого отца с большой головой и горбатым носом. Потому что нос у Викочки был сильно похож на отцовский.

  - Что ма? - горько повторила мама, комкая на коленях пальцы, - я разве не вижу, чему они тебя учат? Все эти танцы. Парни. Они же совсем взрослые! И эта твоя Лена Каткова... Да она же вся в мать, ты погляди на эту - Аллочку. Самой сто лет в обед, а туда же, патлы распустит... Только мужа выпроводит, в рейс, а сама - хвостом!

  - Ма. Папа тоже в рейсах. Можно подумать...

  - Ты! Ты как смеешь? На нашего отца! Или ты. Ах, ты про меня?

  Татьяна Феоновна встала. Села снова, сцепляя пальцы и пытаясь успокоиться. Семки стояла, уныло возя стоптанным тапком по линолеуму, смотрела над круглыми плечами матери в окно. Там торчала антенна, покосившись с крыши. И скрежетали по жести подоконника голуби, мелькая иногда крошечными круглыми головами.

  - Я тебя потом. За это вот. А сейчас я хотела поговорить серьезно! Ты обязана сохранить себя! А как это, если ваши там дискотеки? Я не могу ходить за тобой и следить, чтоб ничего не случилось.

  "И слава Богу", мрачно подумала Семки. С каждым словом матери на дискотеку хотелось все больше и больше. А еще покурить. И может быть жахнуть полстакана вина. И станцевать, не с Вальком, ну его в жопу (в жопу, мстительно повторила про себя Семки, упиваясь грубым словом, которое мать не слышит), а с тем, который таскался за Рыбкой, а она его отшила дурында. Классный такой, смуглый и немножко узкоглазый. Татарин, что ли. Или какой казах. Джинсы у него клевые. С петлями на карманах.

  - Ты меня поняла?

  - Что?

  - К врачу сходим на той неделе. Я тебя записала уже.

  Семки перевела недоуменный взгляд на бледное и решительное лицо матери.

  - К ка-акому врачу?

  - Гинекологу, - повторила мать неуслышанное, - он тебя проверит. Чтоб папа был спокоен.

  - При чем тут папа? - в ошеломлении спросила Викочка, а лицо заливала горячая краска, и казалось, веснушки пылают, как раскаленные искры.

  - Вика! Ты наша единственная дочь. Все, все что у нас, это все для тебя. Джинсы вот, у них нету, носят рванье, а у тебя и сапоги импортные, курточка из бонного, самая лучшая. Мы с папой поговорили... Ты куда?

  Семки пронеслась по коридору, прыгнула в свою комнату, захлопывая дверь. Дернула от письменного стола венский стул с изогнутой спинкой и сунула его в дверную ручку.

  - Вика, - сдавленным голосом говорила Татьяна Феоновна, топчась под дверями, и стекло бугрилось, меняя фигуру и корежа профиль, - Вика, ну что ты так злишься, ты должна понимать, тебе еще в институт. А вдруг случится страшное? Тебе еще год в школе, почти два!

  Семки молчала, сидя на кровати и сунув потные руки между колен. Раскачивалась, завешивая яростное лицо пепельными волосами.

  - Вика?.. Да! - закричала мать сахарным голосом, - да, Витенька, уже иду, готово, давно готово уже!

  Через минуту родители бубнили в кухне, отец что-то веское высказывал, мать в ответ мелко смеялась, ахая и восклицая.

  - Ненавижу, - тоскливо сказала Семки большому плакату на стене. На плакате девушка в белом купальнике держала в руке бокал с соломинкой, смотрела на Семки и таинственно улыбалась. Викочка повалилась на кровать и отвернулась от красавицы. Надо ее снять. Выбросить на хер. Порвать. Мать дура, хочет, чтоб Викочка досиделась до поплывшей морды, с рыжими пятнами, и жиденькими серыми волосами по вискам. Чтоб нашла себе, такого же вот - как отец. Мелкого, с дурацкой большой головой. Будет торчать в кухне и высказываться. И Семки, значит, кивать и всякой его херне смеяться, смеяться. Ну, уж нет. Это девки могут себе позволить харчами перебирать до пенсии. А Викочка точно знает, через несколько лет никто на нее уже и не посмотрит.

  Она встала, старательно отворачиваясь от плаката, прошла в угол, к большому трюмо с полированным столиком. Оглянулась на закрытую дверь. В ярком свете, падающем из окна, полном небесной близкой синевы и осеннего солнца, внимательно рассмотрела треугольное лицо с маленьким ртом, бледные голубые глаза под рыжими ресницами, негустые волосы, лежащие прямо, без всякой пышности. И почти заплакала от бессильной злости, вспоминая карие глаза Ленки в густых телячьих ресницах и яркую улыбку, в ответ на которую все улыбались. А еще страдает, куда там, волнуется, что щеки круглые, и что зубы не такие ровные как клавиши. Вот у Семки ровные - она оскалилась, растягивая бледные губы, - а толку с них? Ну, Рыбка попроще. Вроде бы. У Рыбки большая жопа, и ноги тощие, когда юбку надевает, то прям квадратная. И губы тонкие. Но все равно, как накрасит глаза, и как дернет башкой, так что волосы разлетаются... Пацаны сразу бегут приглашать.

  Семки расстегнула халат и внимательно, стараясь не отвлекаться на лицо, осмотрела маленькие груди, упакованные в кружевной лифчик, светлый гладкий живот и ровные длинные бедра. Выставила вперед ногу в тапке. Вспоминая деву в белом купальнике, зазывно изогнула бедро. И слегка успокоившись, снова застегнула халат. Ушла к столу, уселась, упирая коленки в столешницу. Пальцем поворошила раскрытые тетради.

  Вот и пусть они там ресницами хлопают, и любовями своими меняются. Семки совсем не дурочка. Она понимает, что у нее есть, а чего нету. Фигура вот есть, и сиськи ничего себе. А значит, не танцами ей надо цеплять и не глазами хлопать. Главное, выбрать, классного. А там, пока Рыбка и Малая станут раскачиваться, Викочка их и обгонит.

 

  Через три подъезда от размышляющей Семки в непривычно пустой квартире девочки валялись на диване и разговаривали. Утром Ленка, прихватив Олю, съездила на вокзал, проводить родителей. А назавтра днем должна приехать баба Лена.

  На вокзале, пока Алла Дмитриевна, волнуясь, бегала вокруг чемоданов и сумок, Ленка отправила Олю на скамейку и осталась с отцом. Оба неловко молчали, как вошло у них в привычку вот уже два года. Иногда Ленка искренне удивлялась, вспоминая, а ведь было время, они любили вместе смеяться и что-то рассказывали друг другу. Папа таскал маленькую Ленку в город, там, заходя в пивбар, обязательно покупал ей копченую ставридку, вкуснейшую, а после в парке - мороженое. Стоял рядом, когда Ленка, зажмуриваясь, размахивалась на огромных качелях-лодке. И после ловил, вынимая, снова смеялся, когда она делала несколько шагов, и приседала - ноги не держали и кружилась голова.

  Потом как-то все кончилось. Она была сильно занята собой - новой и не заметила, как. А просто отец перестал с ней болтать, и всех разговоров теперь - ты хлеба купила, а мать звонила с работы? И вот все.

  Сейчас он сядет в поезд, они решили ехать поездом, до Симферополя, так по времени удобнее, помашет ей в пыльное окно и вернется уже через полгода. Будет весна. И почти конец учебного, и вообще конец школы. Ленке нужно решать, куда после школы деваться, и как Инка рассказывает в школе "мы с папкой поговорили, насчет института, он предложил, а я...". Вот, наверное, здорово, если бы Ленка тоже могла поговорить не только с матерью, а с ним, начет куда. Но стоят рядом и даже толком попрощаться не могут.

  - Летка, - начал отец и Ленка шагнула ближе, поднимая лицо к его - серьезному, с худыми щеками и прямым чуть великоватым носом.

  - Сережа! - Алла Дмитриевна возникла сбоку, хватая отца, потащила к чемоданам, - да что ж это, бери, я не подниму эту твою. Леночка, возьми черную, она легкая. Ох...

  Отец кашлянул и, не оглядываясь, послушно ушел, тащимый за рукав куртки. Ленка пошла следом, влезла в вагон, вкусно пахнущий железом и вымытой пылью, толкаясь и сторонясь, сунула сумку на кожаный диванчик, и мама сразу засуетилась, становясь на цыпочки, распихивая вещи, и без перерыва что-то говоря. А потом как-то сразу закричала проводница, топая по коридору. И Ленка выскочила, щекой помня жесткий отцовский поцелуй, а носом - тревожный запах маминых духов.

  ...Они вместе смотрели в окно, два пятна, одно - в облаке черных волос, качались за стеклом растопыренные ладони. Рядом с Ленкой топталась Рыбка, топыря острый локоток с висящей на нем сумочкой.

  - Пойдем, что ли, - сипло сказала Ленка, и они ушли, пешком, чтоб пройти тропинками парка, куда заходили редко, он не по дороге, а только вот когда кого-то провожать на вокзал, то после налегке можно - под старыми деревьями, стоящими в гуще тонконогого кустарника.

  Когда проходили мимо магазина, Оля глянула вопросительно и Ленка кивнула. А что, гуляй рванина, и к избе подъезжают сваты. А то завтра приедет баба Лена и как там будет - неизвестно. Зато сегодня - воля вольная.

 

  - Тебя мать пустит? У меня переночевали бы.

  - Угу. Я уже ей сказала.

  - Отлично. Жалко, сегодня нет дискаря.

  Рыбка кивнула, покачивая сумкой с уложенной внутрь бутылкой столового вина.

  - Жалко. Щас заквасим, и весь запал пропадет.

  - Ну не будем, - равнодушно ответила Ленка, - сныкаем в почтовый ящик, потом пригодится.

 

  Дома они пожарили картошку, вернее, жарила Оля, ловко шуруя лопаткой и командуя:

  - Еще масла. Лучок есть? И огурчик выньми, солененький. Лучше б на сале, ладно, сойдеть.

  Задумчиво поели, а вино открывать не стали, по той же причине - чего его квасить с жрачкой, никакого запалу, зря только переводить продукт.

  А после завалились на диван, закинув ноги в колготках на спинку и свесив головы. И вот, лежат, разговаривают.

  - Мать мне все мозги проела, со своим институтом. Лена поступай, Лена красный диплом.

  - Правильно проела. Ты, Малая, умная девка, чего добру пропадать?

  - А ты?

  - Я? Ну я все равно троечница-хорошистка, какой там диплом. Я, наверное, в техникум пойду.

  - В судостроительный, что ли?

  - Тю. Еще чего. В Ейске рыбный есть.

  - Оль, ты с дуба упала? Это что у тебя мечта такая, да? Бригадиром на рыб-обработке!

  - Мне те мечты. Свалить хочу, а куда тут поблизости. Вот туда только. А тебе, Ленка, высшее надо.

  Оля повернулась на живот, укладывая подбородок на руки и качая ногами.

  - Что вы мне все - высшее, - уныло рассердилась Ленка, - и куда? На кого? Я бы пошла на модельера, но там знаешь какой конкурс? Я смотрела, пятнадцать человек на место, Оль. Пятнадцать! Да еще ж блатники пролезут.

  - Ну, у нас тоже есть институт. Два даже. В городе. Филиал торгового. Чего фыркаешь? Ну да, торговка с тебя точно никакая. Еще этот, рыбный. Они кого выпускают там?

  - Ихтиологов, - мрачно призналась Ленка, укладываясь удобнее и роняя ногу на Олину задницу.

  - Ну ты танк с ушами, убери, тяжело. А чо, будешь ихтиологом. Они чего делают?

  - Чешую считают. Это батя так ржет, вот говорит, пять лет учатся чешую считать.

  - Зато в рейсы будешь ходить. Прикинь, Малая, паспорт моряка. И ты вся такая - морячка, ой-ой.

  - Не хочу. Светка мне знаешь, что советует? Иди, говорит, в иняз. Станешь работать с иностранными туристами, на турбазе. Переводчиком.

  - И где их искать, туристов этих? В Москве разве. И тоже, наверно, блат сплошной.

  - Ага, мать разоралась, чего выдумали, какой иняз, сидеть, как я, на гроши. Неделю митинговала, пока я не поклялась, что не поеду.

  Рыбка громко вздохнула, легла на спину, тесня Ленку широким бедром, сложила руки на груди и уставилась в потолок.

  - Свечку дать, - поинтересовалась Ленка, цепляясь за ее свитерок и медленно сползая с дивана.

  - Тьфу на тебя, Малая. Поклялась она. Мать, что ли, будет диплом получать и учиться? Оно же тебе надо. А не ей!

  Ленка вцепилась покрепче, Оля охнула и вместе они с грохотом свалились, наконец, с дивана на пол.

  - Нога! - заорала Рыбка, - мо-я но-га!

  - Та на тебе твою ногу. У меня своих две.

  Ленка отползла, укладываясь на полосатом паласе так же, как Оля - сложив руки на груди. Сделала скорбное лицо. Скосила глаза и, убедившись, что соратница тоже приняла позу покойника, снова уставилась в потолок. Когда отсмеялись, заговорила серьезно:

  - Оль, я б, может, поехала. Но у нас денег совсем прям нет. Я не знаю, как так выходит, пока батя в рейсе, тут улетает все, и дальше - долги. И мать себе тоже ничего не покупает. Светке посылают, что получается, понимаешь, она три раза поступала. Теперь мать трясется, ах Светочка, чтоб выучилась. Скребет все копейки ей. И если бы только Светка. А еще эти, в Ялте. Батя ему с каждого рейса везет коробками какую-то траву. Жуткий дефицит, у нас такое в аптеке раз продавали, я как глянула, сто рублей стоит, двести. Прикинь. Целая зарплата! И долг у них висит, занимали еще давно, пятьсот, кажется. Мать чуть не в обморок падает, как дядя Гена звонит, она сразу за сердце, ах, наверное, скажет, пора отдавать. А нечем. И тут прикинь, я поеду. Мне билет не на что купить. Ты сама ж знаешь, тряпок вон нету, всю зиму в куртяйке проходила.

  - Да, - задумчиво согласилась Оля, - о, слушай, а хочешь, я тебе зимой пальто свое буду давать, ну так, на недельку. Ты мне куртку, взамен.

  - Ну. Блин. Я тебе про поехать. А ты мне. Хочу, конечно. И шапку надо связать. У нас Нонка знаешь, что рассказала? В "Детском мире" одеяла продаются, такие, полосатые. Если нитку вытянуть, то можно все одеяло размотать, ну там узелки будут, но свитер получается клевый. Двух цветов.

  - Погодь. Так этот у Нонки, пестренький, с одеяла, что ли? Во класс, а я думала, импортный. Ладно, не ссо, Малая. Разберемся. О, телефон!

  Ленка поднялась и, шлепая колготками, побежала в коридор.

  - Семачки, блин, ты чего долго так? Мы тебя ждем. Как не пускают? Да не реви.

  - Дай мне, - Оля отодвинула подругу и взяла трубку.

  - Семки? Рассказывай. Чо, правда заперли? Кино, вино и домино... Тебе пять лет, что ли?

  Ленка ушла в комнату и села за письменный стол. Стала смотреть на пришпиленные к обоям фотографии и картинки. Вот Оля в сарафане сидит на травке, глаза круглые и щеки надула, сейчас засмеется. А вот Семки на лавочке в парке, ест пышку, скрестив ноги в джинсах, подкатанных на сапоги. А тут целая толпа - на маевку ходили в восьмом, черти куда ушли, на азовское побережье, лазили там, дурковали. Даже покатались на лошади, сторож на тырлах разрешил. Ленка тут сидит в самолично сшитой ситцевой распашонке и в вельветовых джинсах из купленного в магазине халата. У Ольки такие же штаны есть, они поэтому всегда договариваются, кто чего вечером наденет, чтоб в одинаковом не выскочить. А это стоит по пояс в воде Инка Шпала, точно как в японском календаре, повернулась, улыбается, не скажешь, что до седьмого класса прищепкой дразнили. И в самой середине большое фото - девчонки на фоне роз - кружатся, раздувая подолы сарафанчиков, тоже сами сшили, на Ленкиной старой машинке. Петя делал. Так все печально...

  - Ага. Отлично, - закончила в коридоре Оля и вернулась в комнату.

  - Семки сейчас прискачет. У нее дома снова целая спектакля.

  - Опять мать ее девственность охраняет?

  - Угу. Они с батей уходили, так ключ отобрали, и заперли. А щас вернулись, и она Семки послала за хлебом.

   Оля нависла над Ленкой, тоже разглядывая снимки.

  - Чо за дурость такая, - расстроилась Ленка, - вернулись и сразу "иди иди отсюда девочка". Нафига запирали тогда? Попугать?

  - Наверное. Во, звонит.

 

  Семки с порога сказала, не заходя:

  - Девки. Короче так. Я щас в магазин и хлеб домой, а потом к вам. На дискарь едем вечером?

  - Але, - удивилась Оля, - среда, какой дискарь? Скажи спасибо, что со школы вернулась после четырех уроков, короткий день. Радуйся.

  Семки подняла тонкий палец:

  - В Капканах сегодня - танцы! Ансамбль играет. Между прочим, с техникума, и Ганечка ваш тоже там.

  У Ленки екнуло сердце.

  - Блин, - задумчиво сказала Оля, - Капканы, офигеть. Малая, ты была на деревенских танцах, а?

  - Не. Говорят, там отлупить могут. Местные. Подходят, а ну девочка, идешь с нами. И если не пойдешь...

  - Не ссо! Там Ганя, он за нас подпишется! Семачки, а тебе жопу не надерут дома?

  Уже сбегая по ступенькам, Викочка коротко рассмеялась:

  - Предки сегодня к бабке поедут ночевать. Мать поэтому мне и пудрила мозги. Профилактику устраивала. А если позвонят, я скажу - сломался телефон. Выключу нафиг.

 

  А в комнате, когда Ленка заперла входную дверь, уже вовсю орала музыка. Тряслись серебристые колонки, поставленные на книжных полках, плавно поднималась и опускалась головка с иглой на чуть выгнутом рычаге, вынимая из черных бороздок любимую музыку.

  - Все напоминает о тебе...

  А ты нигде

  Остался день,

  Который вместе видел нас

  В последний раз!

  Оля, поднимая руки, встряхивала русыми волосами, покачивала бедрами, обтянутыми шерстяной юбкой. Разутая нога топала в полосатый палас, и под тонким нейлоном с зашитой на носке стрелкой краснели накрашенные ногти.

  - Время пройдет, и ты забудешь, все что было! - вступила Ленка, держа пальцами подол юбки и делая трагическое лицо.

  - С тобой у нас!

  - С тобой у нас!

  - Нет, я не жду тебя, но знай, что я любила, - зачастили девочки вместе, стараясь не отстать от сиропного голоска солистки:

  - В последний раз!

  - В последний ра-а-аз! 

 

  За стенкой тоскливо завыла старая такса соседей.

X

Регистрация

Email

Логин

Имя

Пароль

Повтор пароля